Суд революции. Насколько он скор, настолько же неправ. Чаще всего это даже не суд — это простая расправа со старыми политическими противниками. Кровавая зачистка политического поля. Горе тем, кто попал в жернова революции. Но история неумолимо свидетельствует, что и те. Кто крутит эти жернова ненадолго переживают своих расстрелянных противников. Революция как Сатурн — пожирает своих детей. Так было, так есть и так будет…
Со скрипом открылась дверь, в полутемную студию начали заходить люди с автоматами. Первым шел Саддам Хусейн, за ним шли несколько офицеров, судя по виду курды. Курдов всегда использовали в иракских политических разборках как палачей — каждая власть, укрепляясь на троне, принималась «решать курдскую проблему» огнем и мечом — поэтому набрать среди курдов расстрельную команду было проще всего. Генерал взглянул на часы — прошло всего сорок минут с тех пор, как их привезли в телецентр. Быстро, однако, управляется революционное правосудие…
Осторожно переступая через кабели и огибая телевизионную аппаратуру, к привязанным к стульям бывшим членам правительства подошел Хусейн. В руках у него была черная ткань.
— Глаза завязать? — осведомился он.
— А что ж мой старый друг Ареф не пришел мне объявить приговор. Ведь он заседает в трибунале? — презрительно спросил Касем
Хусейн проигнорировал вопрос. Все было ясно без слов.
— Оставь себе — бросил Касем, двое других генералов кивками отказались от повязок.
Саддам Хуссейн повернулся, чтобы идти командовать расстрелом, но потом вдруг резко обернулся, наклонился к самому уху Касема, чтобы другие не слышали.
— Вы смелый человек, генерал — тихо прошептал он — только забыли одно простое правило. Нельзя оставлять живых врагов у себя за спиной. Нельзя никого прощать и нельзя никого оставлять в живых. Я вашей ошибки не повторю…
Касем изумленно поднял глаза и увидел в глазах относительно молодого человека в полковничьей форме нечто такое, что заставило его сжаться от ужаса. Перед самой своей смертью генерал Касем как будто заглянул в будущее и увидел, что уготовано его стране. И он понял, что в такой стране ему лучше не жить, лучше не видеть того, что произойдет. Когда зачитывали смертный приговор «именем революции за государственную измену и предательство интересов Ирака», генерал его не слышал. Он был еще жив — но в то же время он умер именно в тот момент. Загремевшие после прочтения приговора автоматные очереди разорвали уже мертвое тело.
Трех человек привели в соседнюю телестудию и привязали к стульям. Перед расстрелом предложили завязать глаза, но они отказались. Им зачитали смертный приговор, после чего премьер-министра и двух его генералов расстреляли. Труп Абделя Касема посадили на стул перед телевизионной камерой и показывали на всю страну. Окровавленный труп «единственного лидера» на фоне изрешеченной пулями стены телестудии на протяжении нескольких дней транслировали по телевидению, чтобы народ мог убедиться: генерал Касем действительно мертв. Рядом с трупом стоял солдат, который брал мёртвого главу правительства за волосы, откидывал его голову назад и плевал ему в лицо.
У всех тех, кто участвовал в перевороте и выносил смертный приговор Абделю Кериму Касему, судьба будет разная. Кто-то умрет раньше, кто-то — позже. Но в одном их судьба будет единой — своей смертью не умрет ни один из них…
Сегодня, генерал милиции Соболев Владимир Михайлович сам сидел за рулем. Из здания автобазы он выехал поздно, в полседьмого вечера и целый час бросал машину из одного узкого проулка в другой, внимательно вглядываясь, не повис ли за ним хвост. Вариант с хвостом был вполне вероятен, война между КГБ и МВД по сути не затихала, она просто перешла в новую стадию, когда стороны собирают друг на друга весь возможный компромат, готовясь к новой смертельной схватке. К тому же если КГБшникам удастся определить истинное местоположение «контура» — это будет вполне достаточным поводом для активных действий по уничтожению самой опасной для Андропова структуры в МВД. Соболев помнил, как прошлый раз КГБшники ткнулись носом в грязь и теперь они безусловно не упустили бы возможности для реванша. Поэтому, отступления и упрощения в процедуре безопасности были недопустимы.
Тот самый крутой съезд в кювет сразу за резким поворотом на Минском шоссе был немного виден, все-таки к объекту проезжало по несколько машин в день и колею никуда не денешь, как ни старайся. Когда машина, протестующее взвыв мотором, соскочила в кювет, генерал подумал, что подвеска на его верной «Волге» скоро точно накроется…
В кабинете генерала Владимира Владимировича Горина, как и всегда, горел свет, и были задернуты шторы — обычно он работал допоздна. Раньше, во времена Сталина так работала вся страна, сейчас же в пять или шесть часов совслужащие срывались домой. Но Горин привычек не менял — тем более что работа в позднее время имела свои преимущества — например, что телефон молчит и тебя никто от работы не отрывает…
— Что-то произошло? — обеспокоенно спросил Соболев — ты меня зачем так срочно вызвал?
— Вчера я разговаривал с твоим сыном…
— Во что он опять влип? — генерал Соболев обессилено откинулся на спинку стула — куда его вечно несет…
— Ты не прав начет твоего сына и я тебе уже об этом говорил — жестко сказал Горин — он делает свою работу и делает ее более чем добросовестно. Раньше мы были такими же и все были такими же, это сейчас… Побольше бы таких как он — и вокруг было бы намного лучше. Или ты хочешь, чтобы он сидел в какой-нибудь конторке, перебирая бумаги с восьми до пяти?